Вскоре после чудесных слов Младенца Цирений обратился к Маронию, который становился все бледнее и бледнее, и сказал ему:

«Мароний Пилла, что ты скажешь относительно этого Ребенка? Видел ли ты и слышал ли когда-либо нечто подобное?

Разве не очевидно, что это больше, чем все наши мифы о Зевсе, якобы вскормленном на острове козой?

Не гораздо ли это больше, чем сомнительное предание об основателях Рима, питомцах волчицы?!

Скажи, что ты думаешь об этом? Ибо потому ты повсюду и сопровождаешь меня, чтобы нечто услышать, увидеть и кое-чему научиться, и затем высказать передо мной свое суждение об этом!»

И Мароний Пилла, насколько мог, овладел собой, и сказал:

«Великий повелитель Азии и Египта, что же я, несчастный, могу здесь сказать, когда при всем этом должны умолкнуть и величайшие мудрецы мира, и мудрость Аполлона и Минервы становится ничтожной, как железо, расплющенное в тончайший лист на пылающей наковаль

Видимо богам было угодно послать на землю Наимудрейшего из них! Египет же как древняя земля, которая не знает ни снега, ни льда, и пользуется наибольшей благосклонностью всех богов, должен стать местом рождения и Этого Чада всех богов! Ничего другого я ту

Тогда Цирений продолжил, слегка улыбаясь: «В известной степени ты прав,

но смотри, мне кажется, ты ошибся лишь в том, что назвал этого Ребенка Чадом всех богов!

Ибо, смотри, вот по обе стороны от меня сидят отец и мать этого Ребенка, и они – такие же люди, как и мы с тобой!

Как же тогда божественное Чадо всех богов могло появиться от них?

Ведь тем самым великие обитатели Олимпа посадили бы себе на шкуру весьма могущественную Вошь**, Которая очень скоро, благодаря своему колоссальному перевесу в мудрости, доконала бы их!

И потому, прошу тебя, подумай еще! Иначе за подобные высказывания все боги могут разом напасть на тебя и заживо предать тебя Миносу, Эаку и Радаманту, а потом еще и Танталу***!»

Тут Мароний изумился и через некоторое время сказал: «Консульское императорское высочество! Я полагаю, суд этих трех подземных судей уже почти ничего не значит, и боги, как мне кажется, в известной степени покинули свой Олимп!

И если у нас останутся только мудрецы, которые, конечно, черпают свою мудрость не из луж, тогда мы очень скоро научимся обходиться и без советов наших богов!

Воистину, слова этого чудесного Ребенка уже сейчас имеют для меня большее значение, чем три Олимпа, полные свежеиспеченных богов!»

И Цирений сказал: «Мароний! Если ты говоришь это вполне серьезно, тогда – да простится тебе все! Но мы еще поговорим об этом, и потому оставим пока этот разговор!»