Когда Младенец был одет, Цирений снова спросил Его, не хочет ли Он еще кусочек рыбы.

Младенец же промолвил в Своей манере: «Мне, конечно, хотелось бы,

но Я не решаюсь взять его, ибо мать тут же снова начнет бранить Меня!»

Тогда Цирений предложил: «О мое бесконечно любимое Дитятко! Если этот кусочек поднесу Тебе я, тогда, пожалуй, твоя мать ничего не скажет!»

И Младенец очень наивно ответил: «Да, пока ты здесь, она, конечно, ничего не скажет,

но, когда тебя не будет, Мне достанется вдвойне.

О, ты не поверишь, как Моя мать может рассердиться, если Я сделаю что-то вопреки ее желанию!»

Цирений улыбнулся и спросил Младенца: «Как Ты думаешь, если я побраню Твою сердитую мать, не станет ли она к Тебе более снисходительной?»

И Младенец сказал: «Я прошу тебя, не надо, потому что, когда ты уедешь, Я получу за это такую взбучку, какой еще не бывало!»

Цирений же продолжал расспрашивать Младенца, говоря:

«О Жизнь моя, мое небесное Дитя! Если Твоя мать такая сердитая, как же Ты, несмотря на это, можешь так сильно любить ее?»

И Младенец ответил: «Потому что она сердится от великой любви ко Мне, ибо всегда ужасно боится, что со Мной случится что-нибудь плохое.

И смотри, по этой причине Я тоже не могу не любить ее по-настоящему! Если она и сердится порой без особой причины, она и тогда желает Мне добра, и потому заслуживает Моей любви!

Смотри, даже сейчас, если бы съел Я еще кусочек рыбы, она бы рассердилась лишь потому, что полагает, будто это могло бы Мне повредить.

Конечно, это не повредило бы Мне, но Я и Сам не хочу грешить против доброго и заботливого мнения Моей матери.

О, если нужно, Я могу преодолеть Себя и соблюсти заповедь Моей матери,

но когда это необязательно, Я могу делать, что хочу.

И тогда Мне все нипочем, даже если мать немного бранится.

Однако сейчас Мне действительно не нужно есть еще один кусок рыбы, и потому Я преодолею Себя, чтобы потом, когда тебя здесь не будет, мать ни в чем не упрекнула Меня».

Тогда Цирений снова со всей любовью спросил Младенца:

«Но Жизнь моя! Если Ты имеешь такое уважение к Своей земной матери, почему же перед тем Ты не захотел, чтобы она Тебя одела?

Разве она не будет бранить Тебя за это, когда я уеду?»

Младенец сказал: «Наверняка! Но как раз этому Я и не придам слишком большого значения!

Ибо перед тем Я ведь уже сказал тебе, что иногда Я делаю, что хочу, и не спрашиваю, подходит это Моей матери или нет.

И Моя мать может бранить Меня, потому что у нее при этом добрые намерения и добрая воля».

Тут Мария улыбнулась и сказала шутя: «Вот погоди же: когда мы останемся одни,

я снова отругаю тебя, потому что Ты нажаловался на меня Цирению!»

И Младенец улыбнулся, и сказал: «О, ты ведь это не всерьез! Я хорошо вижу, когда ты по-настоящему сердишься, ибо тогда твое лицо краснеет. Сейчас это не так, и твое лицо такое же белое, как и у Меня, а когда ты такая, ты никогда не сердишься».

Все рассмеялись этому замечанию, и Младенец тоже улыбнулся. Мария же в порыве любви обняла Младенца и прижала Его к сердцу.